Вижу, как над старинными особняками, антикварными доходными домами, церквями и переулками встаёт огромная серая тень — смыкается стена небоскрёбов. Москва месяц за месяцем, день за днём обрастает коробками высотою в сто и более этажей. Медленно, как удав душит свою жертву, невидимая рука стирает своеобразие этого удивительного в своей сложности и многослойности города. Взгляд снизу, из глубоких фьордов улиц, скоро не позволит увидеть небо. А между тем архитектура всегда беседует с небом. Московское небо — такая же часть архитектурного достояния, как Кремль, как Дом Пашкова, как храм Василия Блаженного. Ум охватывает тревога, переходящая в скорбь. На глазах тает, растворяется в неутомимой необузданной стройке то, что мы зовём душой города. Воспринимаю Москву как живое, страдающее существо, чьё сердце бьётся в железобетонной клетке.

Пару лет назад правительство Москвы приняло постановление № 199-ПП. Нормы предельной этажности зданий, закреплённые прежде в правилах землепользования и застройки, были отменены — сорваны скрепы, сдерживающие вертикальный напор застройки. Теперь стройкомплекс, как сорвавшийся с цепи дракон, пустился во все тяжкие. По-прежнему есть, конечно, охранные зоны, исторические территории, где действуют какие-то ограничения. Но это лишь отдельные анклавы, далеко не весь центр столицы. Принятый мэрией документ навсегда изменит московский горизонт. Вспоминается пресловутый "юрский период" истории Москвы, время лужковщины. Тогда в центре начали без логики и плана возводить аляповатые дома с башенками, пирамидками, стеклянными пузырями и кокошниками. Выполненные наспех по заказу нуворишей, они расползлись по столице россыпями архитектурных химер. Всё это звалось "точечной застройкой". А на площадях шумели рынки. Ларьки, как ракушки на палубах потопленных каравелл, облепили обветшавшие павильоны роскошных сталинских станций метро. Столица медленно превращалась в один сплошной "Черкизон". Синие кабинки пластиковых сортиров бесстыдно окружали Кремль. Рекламные растяжки нависали над улицами, затмевая дневной свет. Одна часть жителей торговала недрами, другая — куртками и шаурмой. Всё это варварство сопровождалось уничтожением исторических памятников, и казалось, что хуже быть не может. Но вот на Краснопресненской набережной из зыбких почв речной поймы выдавился Москва-Сити — призрачный город антиутопии русского капитализма, грезившего образами Манхэттена. Построенный в непосредственной близости от центра города, он стал несколько бредовым, но экзотическим довеском к московской эклектике, по-своему даже вписался в ландшафт. Но "Сити" стал рассадником зла: оттуда вырвался небоскрёбный вирус, который с тех самых пор методично пожирает московский горизонт.

Сергей Собянин появился в Москве как избавитель. Палаточный планктон начал исчезать, фасады очищались, тротуары получили гранитную оправу, парки наполнялись волшебным сиянием светодиодных ламп. В городе возникло давно забытое ощущение столичности. Установились порядок и красота с элементами роскоши. В 2010 году будущий мэр назвал Москва-Сити градостроительной ошибкой. Его тревожила архитектурная нагрузка на центр, а также транспортный тупик, порождённый самим расположением комплекса. Теперь эти слова звучат далёким эхом давно ушедшей эпохи. Спустя пятнадцать лет машина управления столицей изменила направление своего движения. Да, она стала мощнее, быстрее, увереннее. Московские власти научились облагораживать улицы за одно лето, прокладывать новые линии метро, строить развязки, создавать новые районы на пустырях. Но вместе с этой мощью пришло опасное чувство могущества и вседозволенности. Отмена ограничений на высоту зданий изменит центр столицы сильнее, чем любой генеральный план. Москва проснётся внутри другого силуэта и не вспомнит точного дня и часа, когда утратила свой уникальный узнаваемый абрис. Если прежде небоскрёбы были редкими пришельцами на теле города, то ныне началась строительная лихорадка. Точечные башни на глазах превращаются в сплошные вертикальные коридоры.